Главная / Весенние лекции. Глава 3

Весенние лекции. Глава 3

Солнце светит особенно по-весеннему сегодня: не то, чтобы прям жарко, но достаточно горячо для того, чтобы понять — зима больше не вернется. Не в этом году.

Я смотрю в сторону института и вижу там в крошечных окнах крошечных студентов, корпящих над своими крошечными конспектами. Мои пары закончились больше часа назад, а потому я испытываю что-то, похожее на сочувствие ко всем этим сгорбившимся фигуркам в окнах.

— А вот у Лермонтова смотри что есть… — говорит Димка, перелистывая страницу.

Мы сидим в старом парке за институтом, на скамейке, покрытой хлопьями облупившейся краски буро-зеленого цвета. Вокруг только кусты и редкие деревья, обрастающие молодой листвой. Эта листва похожа на пушок с подбородка Димы, который он сбрил дня три назад по моей просьбе. Это не просьба даже была, скорее ультиматум. Я сказал, что не буду смотреть в его сторону, пока он не избавится от этой шерсти на лице, и Димка тут же умчался избавляться. Мне даже польстило такое беспрекословное подчинение.

— К чему мятежное роптанье,

Укор владеющей судьбе?

Она была добра к тебе,

Ты создал сам свое страданье, — читает Димка.

Перелистывая желтую рассыпающуюся страницу ветхой библиотечной книги, он читает:

— Бессмысленный, ты обладал

Душою чистой, откровенной,

Всеобщим злом не зараженной,

И этот клад ты потерял.

На нем его любимая розовая рубашка. Она сделана из настолько тонкого материала, что я могу различить рельеф бицепсов Димы под тканью, плоские холмики его груди, темные кружочки сосков. Сразу видно, что парень играет в баскетбол. Интересно, почему я раньше его в упор не видел? Из-за этого пушка на подбородке, что ли?

— Понимаешь, о чем это? — спрашивает Дима, совершенно не замечая моего взгляда, ползающего по его выпуклостям. — Это когда влюбляешь в себя кого-то, а сам не отвечаешь взаимностью и потом жалеешь, но уже поздно. Ну, говоря совсем простым языком. Понимаешь же?

Он называет это «стихотерапия». Не то, чтобы Димка задумал излечить меня от синдрома гомосятины. Просто у него есть теория, что меня так тянет к хуям только потому, что я не видел других прекрасных вещей в этом мире. Вот и стремится меня с ними познакомить, чтобы я не так много сил и времени уделял разврату.

Это четвертая или пятая его психологическая методика по устранению у меня тяги к мужским половым органам. Он сказал как-то, что однажды все равно заставит меня перестать скакать по членам.

Я уже сам не могу честно ответить себе, почему трачу на это время.

— Во всем можно найти смысл, — говорит Димка. — Что-то прекрасное и романтичное.

Эти малолетки. Они кругом ищут романтику. Все эти прогулки под луной, поцелуи в кинотеатрах и посиделки в лесу у костра поздним вечером. Они думают, что так все всегда и бывает. Что кроме этого ничего больше не существует. Я, конечно, далеко не старикан, но подобного образа мышления каким-то чудесным образом избежал. Не заразился этим глупым романтическим вирусом, когда был младше. Это позволяет мне смотреть на Димку снисходительно.

— Прям во всем? — спрашиваю. — А что ты увидел прекрасного и романтичного в тот раз, когда я Саиду отсасывал?

Он тут же краснеет, нервно перебирает пальцами страницы.

— Почему у тебя сразу такие примеры? — говорит. — Ты ни о чем другом вообще думать не можешь?

— А ты не уходи от ответа. Сам же сказал, что во всем есть прекрасное.

Он мнется как красна девица. Отводит взгляд. Поправляет воротник.

— Ну, — мычит. — Наверное, прекрасно там было то, что вы делали приятно друг другу. Это ведь прекрасно, когда люди доставляют друг другу удовольствие, да?

Вряд ли Саид был озабочен тем, чтобы доставить мне удовольствие. Ему просто хотелось унять стояк. Но Димке я этого говорить не буду, чтобы вконец не засмущать. Я же не изверг, в конце концов.

— Допустим, — отвечаю.

Он расцветает, довольный, что увильнул от неудобного вопроса. Снова склоняется над своим томиком с поэзией.

— А вот ты? — спрашиваю я прежде, чем он успевает найти еще какой-нибудь не в меру сопливый стих.

— Что я?

— Нравится тебе удовольствие доставлять?

— Кому?

— Не знаю, кому-нибудь. Бабам своим там.

Он хлопает ресницами:

— Как доставлять?

— Откуда я знаю, тебе виднее должно быть. Лизать им там, наверное, надо. Ты ж не думаешь, что я спец по бабам, правда?

Он жмет плечами, смущенный еще больше, чем при вопросе про меня и Саида. С чего бы вдруг?

— Так ты что, девственник, что ли? — догадываюсь я.

— В смысле? Нет, — выдает он слишком торопливо для человека, говорящего правду. — Какая вообще разница?

Я запрокидываю голову и начинаю ржать. Смех разносится над парком, спугивает редких птиц с веток.

Дима впивается пальцами в свою книжку, смотрит на меня обиженно.

— Что смешного-то? — спрашивает он, когда воздух у меня в легких заканчивается, и я замолкаю.

— Ты ж вообще ничего не знаешь, с чего ты меня учить-лечить взялся? — говорю.

— Все я знаю, — бурчит он.

— Самого главного — нет.

Я встаю со скамейки, тяну его за плечо:

— Пойдем, покажу че-то.

Дима доверчиво следует за мной, как большой пес, которого поманили бутербродом. Я увожу его в глубину парка, в кусты и деревья.

— Зачем? — спрашивает он, когда мы останавливаемся.

Я оглядываюсь. Из-за незрелой листвы кусты не могут нас скрыть как следует, но вокруг все равно ни души, так что бояться нечего.

Толкаю Димку, он прижимается спиной к дереву.

— Расслабься и получай удовольствие, — говорю ему, а потом опускаюсь на колени.

Прежде чем он успевает хоть что-то понять, я расстегиваю ширинку и спускаю ему джинсы до колен. Под джинсами — модные трусы-боксеры. Надо же, а я ожидал семейников с утятами.

— Ты чего? — возмущается он, догадываясь, наконец, какие у меня коварные планы.

Книжка выскальзывает из его руки, падает рядом.

Кроме словесных возмущений, впрочем, никакого сопротивления не происходит. Я усмехаюсь и прижимаюсь лицом к бугорку Димки. Трусы пахнут каким-то ополаскивателем для белья. То ли альпийская свежесть, то ли морской бриз, то ли еще какая-то химическая муть.

Там, под трусами, бугорок немедленно отзывается на прикосновение. Я чувствую, как растет напряжение.

— Что, нравится? — спрашиваю.

— Нет, — удовольствие доставлять?

— Кому?

— Не знаю, кому-нибудь. Бабам своим там.

Он хлопает ресницами:

— Как доставлять?

— Откуда я знаю, тебе виднее должно быть. Лизать им там, наверное, надо. Ты ж не думаешь, что я спец по бабам, правда?

Он жмет плечами, смущенный еще больше, чем при вопросе про меня и Саида. С чего бы вдруг?

— Так ты что, девственник, что ли? — догадываюсь я.

— В смысле? Нет, — выдает он слишком торопливо для человека, говорящего правду. — Какая вообще разница?

Я запрокидываю голову и начинаю ржать. Смех разносится над парком, спугивает редких птиц с веток.

Дима впивается пальцами в свою книжку, смотрит на меня обиженно.

— Что смешного-то? — спрашивает он, когда воздух у меня в легких заканчивается, и я замолкаю.

— Ты ж вообще ничего не знаешь, с чего ты меня учить-лечить взялся? — говорю.

— Все я знаю, — бурчит он.

— Самого главного — нет.

Я встаю со скамейки, тяну его за плечо:

— Пойдем, покажу че-то.

Дима доверчиво следует за мной, как большой пес, которого поманили бутербродом. Я увожу его в глубину парка, в кусты и деревья.

— Зачем? — спрашивает он, когда мы останавливаемся.

Я оглядываюсь. Из-за незрелой листвы кусты не могут нас скрыть как следует, но вокруг все равно ни души, так что бояться нечего.

Толкаю Димку, он прижимается спиной к дереву.

— Расслабься и получай удовольствие, — говорю ему, а потом опускаюсь на колени.

Прежде чем он успевает хоть что-то понять, я расстегиваю ширинку и спускаю ему джинсы до колен. Под джинсами — модные трусы-боксеры. Надо же, а я ожидал семейников с утятами.

— Ты чего? — возмущается он, догадываясь, наконец, какие у меня коварные планы.

Книжка выскальзывает из его руки, падает рядом.

Кроме словесных возмущений, впрочем, никакого сопротивления не происходит. Я усмехаюсь и прижимаюсь лицом к бугорку Димки. Трусы пахнут каким-то ополаскивателем для белья. То ли альпийская свежесть, то ли морской бриз, то ли еще какая-то химическая муть.

Там, под трусами, бугорок немедленно отзывается на прикосновение. Я чувствую, как растет напряжение.

— Что, нравится? — спрашиваю.

— Нет, — говорит Дима, изо всех сил стараясь не смотреть вниз. Как в той загадке про канатоходца и старую леди, делающую минет.

— А вот он говорит «да».

Я спускаю трусы, любуюсь Димкиным членом. Полусонная змеюка лежит на яйцах, пахнущих клубничным мылом. И как девки еще не добрались до этой красоты?

Лизнув кончиком языка Димкин висяк, я заглатываю его полностью. Чувствую, как он растет у меня прямо во рту. Напрягается, деревенеет.

Дима стонет, книга рядом шелестит страницами на ветру. Будто все эти поэты, которым давно до нас нет дела, вдруг решают возмутиться происходящему.

Член встает во всей красе. Он ровный и длинный, с аккуратной розовой головкой. Я облизываю ее со всех сторон, провожу языком от нее до яиц, ласкаю их. Мну их руками.

Димка — сама невинность. У него закрыты глаза, белобрысые ресницы подрагивают, пальцы цепляются за кору дерева. Он как будто не присутствует здесь, как будто убежал куда-то далеко, оставив только свое бренное тело.

Глажу его рукой по кубикам на животе под розовой рубашкой, добираюсь до сосков. Языком щекочу уздечку. Другой рукой пробираюсь между ног, под яйца, пальцем промеж упругих булок. Там сжатое колечко ануса. Не поддается, когда я надавливаю на него.

Димка дрожит всем телом, пока я заглатываю его член так, что светлые волосы с лобка лезут мне в нос. Разминаю нежную дырочку пальцами, и она наконец раскрывается, пропускает меня в теплое нутро. Палец проходит тугое кольцо мышц, и тогда Дима неожиданно кончает. Головка пульсирует у меня в глотке, выплескивая столько спермы, что она чуть ли носом у меня не брызжет.

Я закашливаюсь, выпускаю член изо рта, вынимаю палец из Димкиной задницы. Он глядит растерянно, пока приступ кашля не оставляет меня. Я сглатываю остатки кончи, вытираю губы рукавом. Все еще стоя на коленях, смотрю на Димку снизу вверх.

— И это вот тоже романтика, — говорю. — Тут тоже есть прекрасное. Почувствовал же?

Он натягивает джинсы с трусами, пряча свой опавший конец. Красный весь как рак. Я поднимаюсь на ноги.

— Как тебя девки-то еще не оприходовали? — спрашиваю. — Ты ж для них мечта просто.

— Почему? — Отводит взгляд. Стыдно ему.

— Ну, блондин-красавчик, спортсмен, книжки читаешь. Прям как с картинки из этих их бабских журналов.

Дима жмет плечами:

— Как-то не обращал внимания.

— На кого? На девок?

— Ну.

Я недоверчиво качаю головой. Улыбаюсь. Все детали складываются в голове.

— Так ты из наших, да? Тоже к мальчикам тянет?

Молчит.

— Но стыдно, да? Страшно, что общество не примет?

Наклоняется, поднимает книжку, отряхивает.

— Ты поэтому ко мне и прицепился, да? — говорю я. — Думал, найдешь способ меня излечить и сам нормальным станешь?

Я говорю:

— Это ж дурость вообще. Так не бывает. Понимаешь? Так что можешь отцепиться теперь от меня.

— Ну тебя, — бурчит. — Ничего ты не знаешь.

Он уходит, и я продолжаю ему вслед:

— Димка, а ты бы какую-нибудь докторскую написал об этом, если бы получилось?

Широкая спина в розовой рубашке удаляется, и я смеюсь в нее:

— Ты что, теперь даже не женишься на мне? После всего, что произошло?

Стою посреди пустого парка, и смех из меня уходит. Остается только какое-то щемящее тоскливое чувство. Как будто я что-то сделал не так, и теперь надо исправлять.

Я вдруг понимаю, что совсем не хочу, чтобы этот дурачок в розовой рубашке от меня отцепился.

Читайте также...

Мой любимый палач

Немного предисловия. Нижеизложенный рассказ был давно мною написан по заказу одной дамы. Немного сказочно, фантазийного …

Добавить комментарий

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.